Mura Vey (mura_vey) wrote,
Mura Vey
mura_vey

Захотелось процитировать целиком

Когда Ребекку направили в нашу клинику, ей уже исполнилось
девятнадцать, но в некоторых отношениях она, по словам ее бабушки, была
совсем ребенком. Она не могла отпереть ключом дверь, путала направления и
терялась в двух шагах от дома. То и дело она надевала что-нибудь
шиворот-навыворот или задом наперед, но, даже заметив ошибку, не могла
переодеться. Неудачные попытки натянуть левую перчатку на правую руку или
втиснуть левую ногу в правую туфлю иногда отнимали у нее по нескольку часов.
Бабушка считала, что Ребекка начисто лишена ощущения пространства. Она
выглядела неуклюжей, некоординированной: в истории болезни один из врачей
окрестил ее "косолапицей", другой сделал запись о "двигательной дебильности"
(интересно, что, когда она танцевала, вся ее неуклюжесть пропадала без
следа).
Внешность Ребекки носила характерные отпечатки того же врожденного
расстройства, которое было причиной дефектов ее умственного развития:
"волчья пасть" добавляла к ее речи уродливый присвист; короткие толстые
пальцы оканчивались плоскими, деформированными ногтями; прогрессирующая
близорукость с дегенеративными изменениями сетчатки требовала очень сильных
очков. Чувствуя себя всеобщим посмешищем, Ребекка выросла болезненно робкой
и замкнутой.
И в то же время эта девушка была способна на сильные, даже страстные
привязанности. Она души не чаяла в бабушке, у которой росла с трех лет после
смерти родителей; ее тянуло к природе, и она проводила много счастливых
часов в городском парке или ботаническом саду. Еще Ребекка очень любила
книги, хотя, несмотря на упорные попытки, так и не овладела грамотой и
вынуждена была просить окружающих почитать ей вслух. Ее бабушка, сама
любительница литературы и обладательница прекрасного, завораживающего внучку
голоса, говаривала: "Хлебом ее не корми -- дай послушать, как читают".
Ребекка чувствовала глубокую тягу не только к прозе, но и к поэзии,
находя в ней духовную пищу и доступ к реальности. Природа была прекрасна, но
нема, а девушка нуждалась в слове -- ей хотелось, чтобы мир говорил.
Словесные образы были ее стихией, и она не испытывала ни малейших
затруднений с символикой и метафорами самых сложных поэтических произведений
(это поразительно контрастировало с ее полной неспособностью к логике и
усвоению инструкций). Язык чувства, конкретности, образа и символа составлял
близкий и на удивление доступный ей мир. Лишенная абстрактного и
отвлеченного мышления, она любила и знала стихи и сама была хоть и
неуклюжим, но трогательным и естественным поэтом. Ей легко давались метафоры
и каламбуры, она способна была к довольно точным сравнениям, но все это
вырывалось у нее непредсказуемо, в виде внезапных и почти невольных
поэтических вспышек.
Бабушка ее была верующей, и вместе они с тихой радостью выполняли
иудейские обряды. Ребекка любила смотреть, как зажигают субботние свечи,
любила благословения и молитвы и охотно ходила в синагогу, где к ней
относились нежно и бережно, как к младенцу Божьему, невинной душе,
блаженной. Она целиком погружалась в пение, молитвы и обряды еврейской
службы. Все это было ей вполне доступно, несмотря на серьезные проблемы с
внутренней организацией времени и пространства и выраженные нарушения всех
аспектов отвлеченного мышления: она не могла сосчитать сдачу и проделать
простейшие вычисления, не умела ни читать, ни писать, и средний коэффициент
ее умственного развития был ниже 60 (стоит отметить, что с языковой частью
тестов она справлялась гораздо лучше, чем с решением задач).
Итак, Ребекка, которую часто с первого взгляда определяли как "тупицу"
и "юродивую", владела неожиданным, удивительно трогательным поэтическим
даром.
Нужно признать, что с виду она и в самом деле казалась редкостным
скопищем увечий и дефектов, и, приглядевшись, в ней можно было различить
обычные для таких больных разочарование и тревогу. Она сама признавала, что
была умственно неполноценной, сильно отставая от окружающих с их природными
навыками и способностями. Но стоило познакомиться с ней поближе, как всякое
впечатление ущербности исчезало. В душе у Ребекки царило ощущение глубокого
спокойствия, цельности и полноты бытия, чувство собственного достоинства и
равенства со всеми окружающими. Другими словами, если на интеллектуальном
уровне она ощущала себя инвалидом, то на духовном -- нормальным, полноценным
человеком.
При первой встрече мне сразу бросились в глаза ее физические недостатки
-- общая неуклюжесть, мешковатость, топорность. Она показалась мне злой
проделкой природы, жертвой болезни, все формы и симптомы которой я знал
наизусть: множество апраксий и агнозий, набор расстройств чувствительности и
движения, ограниченность абстрактного мышления и понятийного аппарата,
сравнимая (по шкале Пиаже) с уровнем восьмилетнего ребенка. "Вот бедняга, --
думал я, -- даже дар речи достался ей как случайный подарок". Вне языка --
разрозненный набор высших корковых функций, схемы Пиаже -- в самом плачевном
состоянии.
Наша следующая встреча -- вне тесных стен кабинета, вне ситуации
осмотра и обследования -- оказалась совсем другой. Стоял замечательный
апрельский день, и, улучив минуту перед началом работы, я прогуливался по
садику рядом с клиникой. Ребекка сидела на скамейке и с явным наслаждением
вглядывалась в апрельскую листву. В ее позе не было и следа неуклюжести, так
поразившей меня накануне. Ее легкое платье и едва заметная улыбка на
спокойном лице вдруг напомнили мне чеховских героинь -- Ирину, Аню, Соню,
Нину. Простая девушка на фоне сада искренне радовалась весне. В этот момент
я видел ее как человек, а не как невролог.
Услышав мои шаги, она обернулась, улыбнулась мне и сделала широкий жест
рукой, как будто говоря: "Смотрите, как прекрасен мир!" Затем последовала
серия джексоновских восклицаний, нечто вроде странного поэтического
извержения: "Весна... рождение... расцвет... движение... пробуждение к
жизни... времена года... всему свое время..." Мне вспомнились строки из
Библии: "Всему свое время, и время всякой вещи под небом. Время рождаться и
время умирать; время насаждать и время..."
В своей бессвязной поэтической манере эта девушка, как библейский
мудрец, описывала смену времен года, общее движение времени! "Да это же
недоразвитый Экклезиаст!" -- мелькнуло у меня в голове, и в этой догадке два
образа Ребекки -- слабоумной пациентки и поэта-символиста -- слились в один.
Она, конечно, провалила все тесты. Цель психологического и
неврологического тестирования -- не просто обнаружить изъяны, но разложить
человека на составляющие функций и дефицитов, и, как и следовало ожидать,
такой подход не оставил от Ребекки камня на камне. Но вот сейчас, в этот
весенний день, каким-то чудом из разрозненных частей у меня на глазах
собралось гармоничное и уравновешенное существо.
Как могла она так безнадежно распадаться на части в одних
обстоятельствах и сохранять цельность в других? Я отчетливо наблюдал два
диаметрально противоположных режима мышления, два способа внутренней
организации бытия. Один из них был связан с абстракциями и заключался в
распознавании образов и решении задач; именно на него были нацелены все
тесты, выявившие столь катастрофическую картину неполноценности. Но дело в
том, что в этих тестах и не было места ничему, кроме дефектов Ребекки! Они
не предполагали присутствия в ней позитивных сил, способности воспринимать
реальность, мир природы и воображения как согласованное, постижимое,
поэтическое целое. Тесты не позволяли даже заподозрить наличие у нее
внутренней жизни, обладающей осмысленной структурой и чуждой простому
решению задач.
В чем же заключалась основа ее цельности и уравновешенности? Ответ на
этот вопрос лежал в стороне от схем и абстракций. Я подумал о ее увлечении
историями, повествовательными образами и построениями, и у меня возникло
предположение, что Ребекка -- одновременно очаровательная девушка и
умственно неполноценная пациентка, недоразумение природы, -- не имея доступа
к схемам и абстракциям (в ее случае из-за врожденных дефектов этот режим
мышления просто не работал), пользовалась для создания осмысленного мира не
формальным, а художественным (повествовательным или драматическим) методом.
Раздумывая над этой возможностью, я вспомнил, как Ребекка танцевала и как
танец упорядочивал ее случайные, неуклюжие движения.
Она сидела передо мной на скамейке и созерцала не просто весенний
пейзаж, а священное таинство природы, и я осознал вдруг всю нелепость наших
тестов и методик, всю убогость наших медицинских заключений. Они
обнаруживают только недостатки, а не сильные стороны, и полагаются на задачи
и схемы там, где нужен язык музыки, беседы, игры -- свободной и естественной
жизни.
Догадавшись, что Ребекка остается полноценным и гармоничным существом в
условиях, позволяющих ей организовать себя художественно, я смог выйти за
рамки формального, механистического подхода и разглядеть скрытый в ней
человеческий потенциал. Мне довелось узнать эту девушку в двух ипостасях: в
одной она была неизлечимым инвалидом, в другой -- вся светилась надеждой и
будущим. По счастливой случайности, именно она одной из первых встретилась
мне в клинике, и то, что я разглядел в ней, определило мое отношение ко всем
остальным подобным пациентам.
Наши встречи продолжались, и каждый раз Ребекка казалась мне все
глубже. Это могло быть связано с тем, что она раскрывалась все полнее, но,
возможно, я и сам начал относиться к ней по-другому, с большим вниманием и
уважением. Душа ее не была безмятежна (глубокие натуры редко пребывают в
покое), но почти всю оставшуюся часть года она провела вполне счастливо.
Затем, в ноябре, умерла бабушка, и свет и радость апреля сменились
тьмой и скорбью. Ребекка была потрясена, но держалась с замечательным
достоинством. Эта стойкость, это новое духовное измерение добавили еще один
план к светлой, лирической стороне ее души, так поразившей меня прежде.
Я зашел к ней сразу же, как услышал печальную новость, и она, застывшая
от горя, приняла меня в своей маленькой комнатке опустевшего теперь дома. Ее
речь снова напомнила мне джексоновское "извержение", но на этот раз оно
состояло из коротких, полных горечи и страдания восклицаний:
-- Зачем она ушла?! -- выкрикнула Ребекка и добавила: -- Я плачу не о
ней, а о себе. -- И потом, после паузы:
-- С бабулей все в порядке. Она в своем Долгом Доме. Долгий Дом! Был ли
это ее собственный образ или подсознательный отклик на слова Экклезиаста?
-- Мне так холодно, -- продолжила она, вся съежившись, -- но это не
снаружи. Зима внутри. Холодная, как смерть. -- И закончила: -- Бабушка была
частью меня. Часть меня умерла вместе с ней.
Это было настоящее горе, и Ребекка проявлялась в нем как полноценная
личность, завершенная и трагичная, без намека на умственную отсталость.
Через полчаса к ней начали возвращаться тепло и жизнь, и, слегка
оттаяв, она сказала:
-- Сейчас зима. Я мертва, но знаю, что снова будет весна.
Ребекка была права: целительная работа скорби протекала медленно, но
рана постепенно затягивалась. Очень помогла старая тетка, сестра умершей
бабушки, теперь переехавшая к Ребекке. Помогала и синагога, религиозная
община, и прежде всего обряд шива и особое положение "скорбящей". Надеюсь,
ей приносили какое-то облегчение откровенные беседы со мной. Наконец,
помогали сны, которые она с живостью пересказывала. Сны эти в точности
следовали известным стадиям заживления душевной раны*.
* См. Петерс Л. Р. "Роль снов в жизни умственно отсталых". Ethos, 1983.
С. 49--65. (Прим. автора)
Так же четко, как апрельский образ чеховской героини, в память мне
врезался ноябрьский день на унылом кладбище в Квинсе* и трагическая фигура
молодой женщины, читающей кадиш на могиле бабушки. Молитвы и библейские
истории всегда привлекали Ребекку, согласуясь с радостной, поэтической,
"блаженной" стороной ее жизни. Теперь же в похоронных молитвах, в 103-м
псалме и особенно в кадише, она нашла единственно правильные слова скорби и
утешения.
* Район Нью-Йорка.
Между апрелем и ноябрем Ребекка, как и многие наши "клиенты"
(двусмысленное, но модное тогда наименование, считавшееся якобы менее
унизительным, чем "пациенты"), участвовала в разнообразных групповых
занятиях и проходила курс трудотерапии. Это составляло часть нового, тоже
входившего в моду движения "за развитие познавательных способностей". Для
большинства пациентов, включая Ребекку, все это было совершенно бесполезно и
даже вредно, так как мы только лишний раз ставили их лицом к лицу с теми же
самыми ограничениями, на которые они бессмысленно и мучительно наталкивались
всю жизнь.
Мы обращаем слишком много внимания на дефекты наших пациентов и слишком
мало -- на сохранившиеся способности; Ребекка первая указала мне на это. Еще
раз прибегнув к техническому жаргону, можно сказать, что нас слишком сильно
занимает "дефектология" и слишком слабо -- "нарратология", забытая и
совершенно необходимая наука о конкретном.
Ребекка стала для меня живым примером существования двух диаметрально
противоположных типов мышления -- "парадигматического" и
"повествовательного"*. Оба они одинаково естественны и присущи сознанию, но
повествовательное мышление развивается раньше и обладает приоритетом в
формировании души и личности.
* Терминология Брунера. (Прим. автора)
Маленькие дети любят истории и способны уловить их сложное содержание,
в то время как восприятие формальных концепций им еще недоступно. Там, где
абстрактная мысль бессильна, именно повествовательность дает ощущение мира
-- восприятие конкретной реальности в форме символа или рассказа. Ребенок
понимает Библию раньше, чем Евклида, и не потому что Библия проще (скорее
наоборот), а потому что она представлена в образной и сказовой форме. В этом
смысле права была бабушка, говоря, что Ребекка в свои девятнадцать была
совсем ребенком. И все-таки Ребекка была не только ребенком, но и взрослой
девушкой. (Термин "умственно отсталый" подразумевает недоразвитого ребенка;
термин "умственно неполноценный" -- неполноценного взрослого; в каждом из
этих понятий содержится одновременно глубокая истина и серьезная ошибка). У
умственно неполноценных пациентов, имеющих, как Ребекка, условия для
личностного роста, могут ярко развиться эмоциональные и художественные
способности. В Ребекке, к примеру, живо проявился поэтический дар, в Хосе
(см. главу 24) -- врожденные живописные таланты. Абстрактные же способности
таких пациентов, с самого детства выраженные очень слабо, развиваются
медленно и мучительно и с возрастом могут достичь лишь определенного, весьма
низкого "потолка". Сама Ребекка хорошо осознавала это и смогла наглядно
продемонстрировать при первой же нашей встрече, рассказав о том, как вся
неуклюжесть и стесненность ее движений, стоит зазвучать музыке, тут же
сменяется грацией и свободой. Более того, я увидел это воочию, наблюдая, как
в естественной обстановке общения с природой, в эстетическом и драматическом
единстве весеннего дня она обретала целостность и свободу движений.
После смерти бабушки Ребекка удивила меня, придя с решительным
заявлением:
-- Не нужно больше никаких групповых занятий. Они мне ничего не дают.
Они не помогают мне быть собой.
Высказав все это, она бросила взгляд на ковер в кабинете и со
свойственной ей поразительной способностью к метафоре и ярким образам
пояснила:
-- Я как живой ковер. Мне нужен узор, композиция. Без композиции я
рассыпаюсь на части.
Пока она говорила, я смотрел на ковер и думал о знаменитом
шеррингтоновском образе человеческого мозга как "волшебного ткача",
плетущего изменчивые, ускользающие, но всегда осмысленные узоры. Я думал о
том, можно ли соткать ковер без композиции и возможна ли композиция без
ковра (вспомним улыбку чеширского кота). Ребекке, "живому ковру", необходимо
было и то и другое -- потому, в частности, что, не имея внутренней
формальной структуры (основы, переплетения нитей -- "ткани" ковра), она
действительно нуждалась в композиции (художественном узоре), чтобы не
рассыпаться на части.
-- Мне нужен смысл, -- продолжала она, -- а в группах, в случайных
занятиях смысла нет... На самом деле, -- прибавила она мечтательно, -- я
люблю театр.
Вскоре нам удалось перевести Ребекку из ненавистной ей группы труда в
театральный кружок. Она была на седьмом небе от счастья, чувствовала себя
намного лучше и вскоре достигла замечательных успехов. В каждой роли Ребекка
преображалась в свободную, уверенную в себе, грациозную женщину со своим
стилем и характером. Театр стал ее жизнью. Теперь, увидев Ребекку на сцене,
невозможно предположить, что имеешь дело с умственно неполноценным
человеком.

Постскриптум
Сила музыки, повествования и драмы имеет чрезвычайное практическое и
теоретическое значение. Это заметно даже в случаях клинического идиотизма, у
пациентов с коэффициентом умственного развития ниже 20 и тяжелыми
нарушениями двигательного аппарата и координации. Их неуклюжие движения
моментально преображаются в танце -- с музыкой они вдруг знают, как
двигаться. Мы постоянно наблюдаем, как умственно недоразвитые, не способные
проделать одно за другим несколько действий пациенты не испытывают никаких
затруднений, двигаясь под музыку: последовательность шагов, которую они не
могут удержать в уме в виде инструкции, переводится на язык музыки и в таком
виде оказывается им легко доступна. То же происходит у пациентов с тяжелыми
поражениями лобных долей и апраксиями: несмотря на полностью сохранившиеся
умственные способности, они не в состоянии действовать, выполнять простейшие
моторные последовательности и программы, иногда даже ходить. Этот
процедурный дефект можно назвать моторной идиотией; не поддаваясь никаким
обычным восстановительным методам, он начисто исчезает, стоит применить в
реабилитационной терапии музыку. Вот почему, кстати, так поразительно
эффективны трудовые песни.
Как видим, музыка способна успешно и весело организовать бытие там, где
неприменимы абстрактные схемы. Именно поэтому она так важна при работе с
умственно от сталыми и страдающими апраксией и, вместе с другими
художественными формами, должна стать основой их обучения и терапии. Драма
еще эффективнее -- посредством роли она может организовать, собрать больного
в новую законченную личность. Способность исполнять роль, играть, быть
кем-то дается человеку от рождения и не имеет никакого отношения к
показателям умственного развития. Эта способность присутствует и в
новорожденных младенцах, и в дряхлых стариках. Обещая надежду и спасение,
скрывается она и в каждой увечной ребекке нашего мира.

Оливер Сакс. Человек, который принял жену за шляпу
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments